Весна 1943-го. Война, кажется, вобрала в себя всё: время, пространство, детство. Флёра, которому ещё не было и шестнадцати, шёл по опушке старого леса. Под ногами хрустел не прошлогодний хворост, а осколки — стекла, металла, чьей-то разбитой жизни. Воздух пах не прелой листвой, а гарью и чем-то кислым, приторным.
Он шёл не просто так. Несколько дней назад, неподалёку от сожжённой деревни, его взгляд зацепился за торчащий из земли кусок дерева. Это была ложа. Он стал раскапывать землю руками, обдирая кожу до крови о холодную, слежавшуюся глину. Из земли проступило сначала дуло, потом целик. Старый, ржавый карабин, облепленный комьями земли. Рядом валялись проржавевшие пулемётные ленты, спутанная колючая проволока, несколько касок с аккуратными дырками насквозь.
Флёра отчистил ствол подолом рубахи. Оружие было тяжёлым, чужим, но в его руках оно вдруг обрело смысл. Это был не просто кусок металла. Это был шанс. Ответ. Он не думал о высоких словах — о долге или мести. Он думал о том, что с этим в руках он уже не просто мальчишка, которого можно отогнать от поля боя. С этим он мог что-то изменить.
Дорогу в лес он знал. Ещё до войны ходил туда за грибами, знал каждую тропинку. Теперь лес изменился. Он стал глухим, настороженным, полным невидимых глаз. Каждый шорох заставлял замирать. Флёра шёл осторожно, прислушиваясь не к пению птиц, а к далёким, приглушённым раскатам, доносившимся с запада. Он нёс карабин не как солдат — наизготовку, а прижав к груди, будто драгоценность или последнюю надежду.
Он знал, что ищет. Слухи о народных мстителях, ушедших в чащу, ползли по уцелевшим хуторам шёпотом. Говорили, что там, в глуши, ещё теплится жизнь и идёт своя, невидимая война. Война из засад, под покровом ночи, война, где каждый пень может стать укрытием, а каждый знакомый овраг — ловушкой для карателей.
Солнце уже клонилось к вершинам сосен, отбрасывая длинные, косые тени, когда Флёра услышал негромкий щелчок прямо перед собой. Он замер, сердце колотясь где-то в горле. Из-за мощного, поросшего мхом ствола вышел человек в потрёпанной гимнастёрке, с бесшумно снятым с предохранителя автоматом. Лицо у него было обветренное, усталое, а глаза смотрели оценивающе и строго.
— Стой. Куда путь держишь, хлопец? И что это у тебя? — голос был тихим, но таким твёрдым, что воздух вокруг словно застыл.
Флёра, не опуская карабин, выдохнул то, что копилось в нём все эти дни пути:
— К вам. Иду. Чтобы воевать.
Человек молча осмотрел его с ног до головы, потом кивнул в сторону глубь леса.
— Идём. Покажем командиру. Он решит.
И Флёра шагнул вглубь чащи, за незнакомцем. От стального приклада карабина, прижатого к телу, вело холодком, но внутри у него впервые за много месяцев разгорался маленький, тёплый огонёк. Дорога к партизанам только начиналась.
